НАША ВИЗБОРИАДА



Известие об этом пришло в Петропавловск на вторые сутки после закрытия фестиваля «Камчатская гитара». И когда вечером ребята из клубов «Камчатка» и «Алаид» вместе с оставшимися гостями собрались и запели Визбора — это получилось само собой, это было правильно, без этого было нельзя. Ибо Визбор — это песня, и песня же — память о нём.
Для нашего поколения («пятидесятников»–«шестидесятников») именно песни Юрия Визбора вместе с песнями Ады Якушевой были тем первым раскрепощающим и формирующим впечатлением, которое подобно импринтингу у свежевылупившихся цыплят на маму-курицу навсегда оставило в душах ощущение света и праздника открытия мира и во многом определило наши позднейшие вкусы и пристрастия. Визбор, чьи песни (как это ни покажется, может быть, теперь странным) дошли до нас в альплагерях и электричках ещё до песен Окуджавы, стал первым неожиданно материализовавшимся автором НАШИХ песен, происхождение которых до того нас особо не волновало — видимо, мы считали их естественно самозарождавшимися.
И не только в наших впечатлениях — он и в действительности представляется мне бардом, наиболее верным и близким к первородной эмоциональной сути бардовой песни — открытому и наивному дружественному оптимизму, не скованному прагматической, престижной или снобистской озабоченностью. Достигнув несомненного профессионализма во множестве увлекавших его занятий, он не вышел в формальные профессионалы ни в одном из тех дел, которые могли бы связать именно эту его чисто бардовскую прихотливую свободу — не стал ни поэтом, ни композитором, ни эстрадным певцом (хотя отнюдь не безуспешно испробовал свои силы и в этих областях). И может быть именно потому, оставаясь всегда верным своей манере, своему стилю, своей визборовской натуре, он тем не менее не замумифицировал свою песню — она жила и развивалась, ища, радуясь, печалясь и мудрея вместе с ним. И так же вместе с ним и его песнями росли и мы — радуясь, огорчаясь, иногда даже разочаровываясь и отдаляясь, но неизменно вновь возвращаясь к ним, благодарные и счастливые.
Бардовая песня пока, увы, не стала объектом специального внимания серьёзных искусствоведов (если не считать единичных попыток оценить социальное значение самодеятельной песни или подойти к анализу творчества Высоцкого, Окуджавы и немногих других авторов). Когда-нибудь учёные-специалисты, наверное, спохватятся и станут скрупулёзно и сосредоточенно вслушиваться в нюансы голосов и интонаций, оставшихся на старых плёнках, чтобы научно объяснить простой и непреложный для нас факт — то, что каждый из истинных бардов (как и каждый подлинный художник) занимает в нашем сердце своё особое им же в нас открытое и завоёванное место, и что, не будь любого из них, мы были бы хоть и немного, но всё же другими, всё же не столь самими собой. Правда, сейчас на фоне богатейшего стилевого и художественного разнообразия бардовой песни (за которым иной раз и вовсе теряются её границы — но это уже особый разговор) некоторым молодым, да и не только молодым приверженцам современных броских приёмов и течений в песне визборовский мир кажется, может быть, несколько наивным и слишком простым («примитивным»). Не обсуждая справедливость или несправедливость такого взгляда по существу, хочу заметить, что подобные оценки некогда давались и другим, некогда самым почитаемым бардам, и что в такого рода суждениях надо быть очень осмотрительным, чтобы не спутать безликую примитивность или примитивный массовый стандарт с художественным примитивом. Поскольку ведь в искусстве (а бардовая песня своими вершинами доказала принадлежность к искусству) понятие «примитив» (или «наив»), не есть хула, а обозначает определённый стиль, мировоззрение и даже некий особый слой культуры — достаточно вспомнить такие хрестоматийные примеры из области живописи, как Анри Руссо, Нико Пиросмани и Ефим Чесняков, или совсем нам близкий — старинный русский романс. Конечно, у каждого времени свои вкусы и кумиры. Но, правду сказать, сомнительно, чтобы «импринтинг» на песни Юрия Антонова и Аллы Пугачёвой, ставший уделом массы ныне оперяющихся «восьмидесятников» дал бы (при всех неоспоримых достоинствах этих феноменов эстрады) столь же добрые человеческие всходы в душах, как это сделали в своё время песни Юрия Визбора.
Я осознанно не называл никаких конкретных песен Визбора — их слишком много даже для примеров. Но об одной не могу не сказать. У моего младшего, десятилетнего, сына (которого можно уже причислить к началу третьего — внучатного поколения бардовой истории, и которому право же, есть из чего выбирать любимое) вот уже не первый год самая любимая песня — «Лыжи у печки стоят». И это укрепляет уверенность в том, что песни Юрия Визбора были нужны не только нам и не умрут вместе с нами.

А. Дулов